О детстве в сибирской деревне

Рассказы о силе материнского слова

 

Нельзя кля́сти, нельзя. Ни в коем случае нельзя кля́сти детей, не надо, говорит. Как бы тебе досадно не было, да Бог с тобой, какой есть, пускай такой останется, правда же. Кля́сти нельзя, батюшка тоже сказал, это самое плохое дело. Матери особенно нельзя кля́сти. Мужика баба ни за что не проклянёт: он чужой человек, его не возьмёт слово. А мать если скажет, всё — это уже проклятье родительское. Ма́терино слово, говорят не стрела, а хуже стрелы.

[— Ма́терино слово, говорят, не стрела, а хуже стрелы <…>. — Собир.].

Да, доча! Оно убиват хуже ружья, слово материно. Нельзя детей кля́сти (108 (28). Записано в 1999 г. Афанасьевой-Медведевой Г. В. от Матрёны Яковлевны Раёвой (1933 г. р.), проживающей в с. Колесово Кабанского района Республики Бурятия).

 

Вот говорели, ну, семья жила у нас в Головском тут вот, во-о-н там, вишь, на уго́ре дом стоял. Вот мать взяла и сына прокляла. А он всё на Лене пропадал, рыбу ловил, ничё дома не делал. Тут огород. Надо картошку копать, сено грести, а его нет. Она взяла и прокляла его. А он вели́чко ли был?! Шести не было. Она взяла и прокляла его, заполо́шена, видно, была, и прокляла:

— Ничё не помогашь, целым дням на воде торчишь, ничё дома не делашь. Да будь ты проклят!

Ну и он потом в лес ушёл. А там, говорят, леший его… на его шубу медвежью надел. Ён в этой шубе ходил. А потом и вовсе медведём доспе́лся.

Ма́терино слово хуже стрелы, всё равно дойдёт. Кля́сти нельзя. Дойдёт (110 (28). Записано в 1981 г. Афанасьевой-Медведевой Г. В. от Сергея Васильевича Высоких (1910 г. р.), проживающего в с. Головское Жигаловского района Иркутской области).

 

Рассказы о воспитании

 

Это война. Другой раз не могу вспоминать, сразу плачу. Самая стрась, вспоминать даже не хочется. Сколь народу погибло! <…>.

Их совсем мало пришло, шесть ли семь. Это хорошо было подымать? Беловодова Агафья Михайловна, дак у ей сын был годовалый на рукаф, даже году не было, и Клавка небольшая тоже, лет десять было. Она с тридцатого года. И его первого убили. Перва повестка пришла ей. А отец его был председателем колхоза. Вот старик был! Стро-о-огий! Я была звеньевым, а Алёшка, его сын, он небольшенький, беля́вый-беля́вый (как солома волосы у его), он у меня сеял на сеялке. Я пахала, смотрю: чё-то у Лёшки стоит сеялка. А он чё?! Вечером бегал да и заснул. Гляжу: идёт Беловодов сам и проверят. И сразу к нему, к сыну к своему. Думаю, он счас его… Он зашёл в талинник, выдерговат прут. Как дошёл до его, как свистанул его этим прутом-то! Алёшка соскочил, не знат чё делать. Потом он мне:

— Эх, ты! Ты не могла мне хоть заряве́ть ли чё?

Я говорю:

— Я коо?! Оглянулась, а он уж с прутом до тебя дошёл, я даже его не видала, я на тот край, — говорю, — уехала, пахала.

Тогда он меня всяко изругал.

— Ты знаешь, как он меня стегану́л!

Так месяц, наверно, вот этот рубец. Своего родного сына! За то, что он уснул. Надо работать было, а он уснул. Вот строгость была! Вот мы их этих стариков боялись страшно! А другой раз вот кто хорошо работат, «Доску почёта» сделают, всё. И мне напишет всё хорошо, состряпают шушки ли прянички из муки такой пшенишной и дают. Когда едем вместе, Алёшка-то гыт:

— Валька, ты дай мне хоть шушечку или пряничек. Валька, дай, — гыт, — шушечку или пряничек.

Хороший был парнишонка (241 (3). Записано в 1988 г. Афанасьевой-Медведевой Г.В. от Валентины Терентьевны Анкудиновой (1926 г.р.), проживающей в пос. Невон Усть-Илимского района Иркутской области ).

Нас много было, ребятишек-то, да все – мал мала́ ме́не. Но маме все помогали. Она придёт с работы усталая, а мы уже:

— Ой, мама, мы там всё, корову подоили.

Коровёнку держали. Мы корову подоили, там всё, отстряпались. Эту му́чку замесим там, ну, она замесит-то сама там дрожжами, всё. А всё делали (…). Мы с Иваном, вот старшим братом-то, стряпаемся. Выложим, выложим на листы́, посадим в печь в русскую. Раздерёмся с ним, всё, и наплачемся, ой! Из школы прибежим с Геной (с братом-то с тем, который умер у нас), дрова, у нас обязанность была дрова напилить, ширы́кали этой пилой-то. Всё.

— Мама, мы дрова напилили, всё, всё сделали.

Полы вымоем и всё, всё. Маме некогда было. Сама шила чирки́, всё. Да, сама всё. Да, всё починяла, чирки́ эти и шила, и всё. Кожу-то, вот дедушка как умер, остались после него ешшо эти кожи-то на чирки́.

   А потом уж как всё это вышло дедушкино-то, дак… Пока вот, дедушка-то у нас рыбак был, охотник.

[- А как звали дедушку? — Собир.].

  Дедушка Ефим. Ефим. Ефим Платонович Брюханов (243 (27). Записано в 1989 г. Афанасьевой-Медведевой Г. В. от Евдокии Николаевны Верхотуровой (1920 г. р.), проживающей в с. Недокура Кежемского района Красноярского края).

Я вот старший в семье, а у меня на руках выросло четверо. А мама работала. Тоже этих лю́лек накачался! Вы́качаются, на ножки встанут – и на работу. Он стоять-то, бедный, ещё не ши́бко может, а иди уже: ста́йка ждёт тебя, чисти (…).

А отец — калека, с войны пришёл раненый. И то работал, всё равно работал. И вот всё приходилося… вплоть до того, что и стирать. А сколько я воды перетаскал, сколько дров переколол?! И в каждую деревню возил на лошаде́: и Го́рбово, Нику́лина, Ба́нщиково (…). Это говорят: «Сибирь — о-о! Калачи на берёзе растут!» Думаю: «А сколько трудов… Хоть и с дровами. Зима-то долгая в Сибири, холода… Ты вот попробуй, её испили, эту дереви́ну, да исколи – вот тогда поймёшь, сколько дрова стоят!»

А я старший пацан в семье. Отец:

– Ну, давай…

Ага. Иногда со злости начинат:

— Ничё не умешь.

Ну, его тоже можно было понять… (21 (27). Записано в 2011 г. Афанасьевой-Медведевой Г. В. от Валерия Фирсовича Красноштанова (1939 г. р.), проживающего в с. Алымовка Киренского района Иркутской области).

В колхозе же гоняли на работу. Ты попробуй останься-ка! Это счас дети играют, а раньше все дети были работистые. Мне восьми лет не было, я уже работала. Нам дня не давали летом, нас всех гоняли на работу на полку, полоть хлеб. Дают нам старушку, и мы идём. С весны покосы подбирали. Всех ребятишек погрузят в лодки — и на Хмелевые острова. Погрузят в трёхнабойку (раньше трёхнабойки были, конём таскали), бечевой ташшим. Трёхнабойка она большая лодка. С бересты сделана, вот здесь надеватся, под лямку, чтоб мягче было, а то лямка-то впиватся в грудь.

И вот всех вот нас с детства заставляли, и покосы подбирали, и поля чистили, хлеб, со старшими пололи. Там не спрашивали. Все дети были работистые. Не загорали вот так, как счас на берегах сидят. Нас не пускали. Всех в поле гнали. Лет десять — на гребь, сено гребли. Грабли всем дадут, и нас впереди, молодёжь. Где за конями грести, граблями гребём. Первы-то идём, меньше валок, а взрослые идут уже за тобой, им больше валки. То копны возят, сено в валки собирают.

А с одиннадцати лет нас уже косить учили. Вот этот Василий-то Рукосуев, Никонорович-то, нам дали его бригадиром, он всё:

— Ребятишки, потюкаем литовки!

Мы бежим! Он всё говорел:

— Ну, идите, потюкаю вам литовки.

Жизнь была! Я ребёнком-то не была. Сразу — больша (9 (14). Записано в 1999 г. Афанасьевой-Медведевой Г.В. от Валентины Павловны Никулиной (1938 г.р.), проживающей в с. Балтурино Кежемского района Красноярского края).

БЕРЕЖНИ́К. Рыболовное сооружение на реке (протоке, заливе) в виде перегородки, расположенное около берега. Ср.: *БЕРЕГОВО́Й ЗАЕ́ЗОК, БЕРЕГОВУ́ШКА, БЕРЕЖНЯ́К.

Раньше порядок был. Где попало бережники́ не ставили. Вот дядя Миша Канаев (он покойник), он так… Вот у него было от этого от Марфиного острова (Ма́рфин остров назывался), вот от него, и вот до Усть-Чукши, вот где Усть-Чукша впадает в Чуну, — вот это его был ухожей. Он следил, чтобы ты лишнее не добыл, чтобы ты нигде ничё не напортил.

Зимой стоянки ставили, бережники́. Он отведёт:

— Вот здесь от берега вы будете ставить.

Это вот те, это те по той стороне и по этой так же. Вот всё. Вот наши стоят бережники́, уды, а тут другого хозяина — всё, уже к тем не лезь.

А то ещё так — время нету али чё:

— Ну, чё, смотреть пойдёшь свои?

— Пойду.

— Ну и наши посмотрите.

Ихные санки, мешок и свои. Свои проверишь пройдёшь. А оттуда ихные проверяешь — и уже в ихный мешок привезёшь:

— Пожалуйста, берите, это ваша рыба.

А так, чтобы взять — нет, этого не было. Не дай Бог, где чё напакостишь! Тебя в эту пролубь запихают. Не тобой поставлен бережни́к, не твой — не лезь.

[— А если брали? — Собир.].

Дак вот берёшь, токо в ихний складывашь.

[— А если нарушали? — Собир.].

Нарушали если, отхлёшшут так, что будешь неделю лежать.

[— И были такие случаи? — Собир.].

Нет, не было. Порядок был — ой-ой! (288 (3). Записано в 1983 г. Афанасьевой-Медведевой Г.В. от Ивана Сергеевича Дубровина (1927 г.р.), проживающего в c. Баянда Чунского района Иркутской области).

Мне баушка всё время говорела:

— Не вздумай воровать. Вот такая жись придёт: кто честный — тот живой останется, а тот, кто воровал, — тот потонет.

Меня с детства:

— Не вздумай кого воровать, не вздумай воровать.

Девчонки поехали учиться, мне ленточку (тогда атласны ли какие были, вот таки ширины зелёны ленточки) подружка оставила. Поехала, заплакала, мол:

— Все поехали, а ты дома.

И вот я пришла с этой ленточкой, так баушка меня неделю допека́ла:

— Ты не украла? Ты не украла? (440 (2). Записано в 1997 г.  Афанасьевой-Медведевой Г.В. от Доры Николаев­ны Погодаевой (1940 г.р.), проживающей в с. Усть-Вихорево Братского района Иркутской области).

БАСКО́Й, -ая, -ое. Красивый, хороший.

Он такой, батя, у нас, ласкивый был, он никода не зарявёт, всё говорел:

— Ты, баска́я, куды пошла? Куды пошла?

Ласкивый был:

— Куды пошла, баска́? Откуль пришла? Что сделала?

Ему надо было это всё знать, научить. И никогда он не взрявёт, что вот я подыма́лася, что он на меня взряве́л. Михаил раз на Ваню взряве́л, батя услышал:

— Сядь! Больше ты не ряви́, чтоб я не слыхал. Здесь не Соминых семья.

У нас Сомины тут были, на реву́ семья. Оне всё — рёв, гав-гав-гав, наряву́т.

— Ну, чё он понял? Его научить надо сначала. Он же дитя ешшо.

Он к кажному подход знал. А раньше чё?! Ребятишек много (1060. Записано в 1982 г. Афанасьевой-Медведевой Г.В. от Марии Ивановны Брюхановой (1924 г.р.), проживающей в с. Бедея Кежемского района Красноярского края).

 

Раньше аккура́тный народ был, с поня́тьем.  У нас тятя добрый был, кажного ему надо чаем напоить, всё говорел:

—  Человек брюхом не уташшит! Хоть хлеб да чай, — говорит, — но угустить надо.

Здесь же много шли прохожие. Оне же пяшком ходили. Ссыльны ходили, беглы, работники всяки. Я помню, ходили с самопря́хой (…), ходил пи́льшшик, пилы нарезал (раньше пилы-то вот таки), хомуты направля́л ходил. Всё ссыльны заходили, я помлю. У нас тятя всегда, кто бы ни зашёл:

— Ставьте, дявчонки, самувар.

Мама-то умерла, мне три года было. Нас трое было. И тятя. Добра душа. Приёмный, всех примал (239. Записано в 1983 г. Афанасьевой-Медведевой Г. В. от Анны Митрофановны Филипповой (1916 г.р.), проживающей в с. Пешково Нерчинского района Читинской области).

 

У меня дедушка, он хороший был. Он меня научил читать, писать и считать. У меня было двадцать тали́новых палочек, вот из тальника́ прутья. А он всё умел делать: короба вот эти плёл, короби́чки, сани делал, телеги. Он всё сам мастери́л (…).

И вот он учил меня считать. И я помню, он рубил топором на чурке вот эти палочки, а я в руку складывала их. У меня их было не десять, как в школе было, а двадцать. И он мне знаете какие задачи задавал?

— Вот дядя Федя Попов в баню привёз две бочки воды, — (это сосед с одной стороны), — а дядя Харитон привёз три бочки воды. Вот сколько бочек воды они привезли вместе?

— Пять.

Ну, они вот такие вот, не на палочках, а там два прибавить один… А я ещё не училась в школе. Мне сейчас пятьдесят семь лет, и я эту задачу помню. И я пошла в школу, я пошла грамотная. Я читала, писала, считала. Но писала с ошибками: «ши» и «жи» – через букву «ы», мягкого знака не знала, где ставить, потому что… ну, дедушка же в церковно-приходской школе там два месяца поучился, и всё (14 (28). Записано в 2000 г. Афанасьевой-Медведевой Г. В. от Марии Васильевны Поповой (1947 г. р.), проживающей в пос. Кежма Кежемского района Красноярского края).

 

В горнице у бабушки — ​гармошка! Кода дети стали подрастать, бабушка купила гармошку. Старшие-то сыновья, они ма́ло-ма́лки играют — ​шибко-то не получается. А мой отец Василий Митрофанович, он схватит гармошку, и чтоб его… Он третьим ребёнком был.

Митрофан Харитонович и говорит:

 — Федора Михайловна, мы же купили Степану, Ивану гармошку. Почему твой Василёк играет?!

 А папа был третьим ребёнком родился, болел… Бабушка мудрая была у меня. И говорит:

 — Митрофан Харитонович, мы сейчас с тобой решим.

 Она никогда с ним не спорила.

 — Посадим счас Василия, посадим Степана, посадим Ивана и дадим гармошку — ​и кто будет играть.

И как Иван — ​ни ту ни мэ ни кукареку. Степан — ​тоже. А мой папа, он как взял, как дал — ​и русскую, и трепака! Бабушка встала:

— Так, Митрофан Харитонович, теперь давай скажем, кто же будет играть на гармошке?

 Вот так было (335 (27). Записано в 2010 г. Афанасьевой-Медведевой Г. В. от Галины Васильевны Шульгиной (1934 г. р.), проживающей в пос. Залари Заларинского района Иркутской области).

 

 

Рассказы о наставниках

 

БЕЛОЛИ́КИЙ, -ая, -ое. Белолицый.

Ой, кого мы видели-то? Вот, помню, у нас работала врач, приехала с Запада, белоли́кая такая. Мы яблоки токо видели по картинке. Ей пришла посылка, и она меня угустила. А я работала в колхозе. И она… Ой, так вкусно пахнет! Она нам дала домой яблочек. Я домой принесла. Мы смеёмся — пахнет! А разрезали. А садим-то репу, турнепс, ели. Ну, репа да репа! Ну, репа прямо, ну, чё это за яблоки?! Похоже репа. И щас ешшо смешно! Такие были дикие.

А если кто пришёл к нам, вы знаете, мы запрячемся! Такие какие-то… А если идёт по улице учитель, вы знаете, крапива, галаха́й — в крапиву падам! Вот идём, учитель идёт — прыгаем в уту́ги! И шёл учитель — навстречу не попасть! А щас учителя столкнут! Столкнут (154 (3). Записано в 1981 г. Афанасьевой-Медведевой Г.В. от Анастасии Митрофановны Житовой (1917 г.р.), проживающей в д. Гогон Качугского района Иркутской области).

Я здесь же, в Авде́, училася. Здесь хороша школа была <…>. Раньше учитель — это Боженька! Не дай Бог, идут, и он навстречу. Ой! Куда спрятаться? А если по колидору идёт учитель, втянешься, чуть в стену не залезешь! Ужмёшься!

А счас каки ученики?! Глазами камни повыкапывают! Стыда нету. Стоят на крыльце, курят! Это как? Прямо в школе курят, и ногу выставят, не пропустят… Я в Красноярским видела в первый раз. Тут у нас, в Авде, ешшо боятся, стесняются, что вроде деревня. А в Красноярским?! Я внучку провожала, чё-то запоздала на первый звонок. Ой, думаю, ой, какой страх! Разодеты все, в костюмчиках стоят, при галстучках, ученики. И курят! Учителя идут. Идут учителя, они имям никто! Я пришла к сестре, пришла, говорю:

— Господи!

Она говорит:

— Вот так тут! Никто ничё никому не говорит!

А мы раньше учились. До войны семь классов было. Семь. А потом стали прибавлять после войны. Учителя хорошие были. Их боялись как-то, стеснялися! Учитель идёт по улице — как Бог идёт. Шапки перед им сыма́ли. И старики даже сыма́ли. Какой почёт, уваженье!

А счас? Учителей-то ни во что не ставят <…>. И мои ешшо училися, ничё были, кончили семь классов. Оне училися! Совесть же была.  А у нас сараи большие, днями на сараях лежат, зубрят-зубрят! А счас разе их заставишь?! (77. Записано в 1983 г. Афанасьевой-Медведевой Г. В. от Евдокии Федоровны Копытовой (1912 г.р.), проживающей в пос. Авда Уярского района Красноярского края).

 

МАЛОМО́ЖНЫЙ, -ая, -ое. Глуповатый.

Если родители как поставили, так и дети уже идут по очереди. Я вот сроду не забуду, Ванька (покойничек он уже), это, Потанин. А он какой-то, видно, маломо́жный был.

[— Какой?.. — Слуш.].

Маломо́жный, глуповатый. Эдак. И вот он в школе учится, в нашей вот тут в школе, я хохотал… Клавдея Димитриевна (уж тоже покойница), директор, она ему диктует:

— Ваня, вот «рэ», там «мэ», «а». Чё получается?

Он говорит:

— Рама.

Ну, по буквам ему, там «мама» опеть по буквам. Дошли до «зайца», понимаешь. Она вот:

— «Зэ», там «я», там… Чё это получается?

Он говорит:

— Ушка́н.

Она говорит:

— Заяц.

Он говорит:

— Нет, не ври! Это ушка́н. Дедушка говорил ушка́н, и я говорю ушка́н.

И всё! И спорил с директором школы. Она говорит, я не могла ему доказать, говорит, никакими судьбами. Вот он, он уже… как дед говорил по старинке, и он привык:

— Ушка́н, и всё.

Хоть ты ему зарежь, а он говорит ушка́н, и всё. Вот. Что заложено родителями, не вырубишь… (360 (27). Записано в 2012 г. Афанасьевой-Медведевой Г. В. от Ивана Григорьевича Харина (1932 г. р.), проживающего в пос. Артюгино Богучанского района Красноярского края).

 

Первый учитель в Куре́ти у нас был, женщина была Нина Михайловна. А второй учитель стал Ревякин. Вы, может быть, помните, он музей сделал после нас. Ревякин Алексей Михайлович. Людей, как сказать, просветил, выучил. Он учитель был необыкновенный! Просто он так мог донести людям: все слушались его, дисциплина была хорошая.

[— И уважали его? — Собир.].

Очень уважали. От старого до малого все его боялись, слушались и уважали. Потом он уже в войну… Его перевели в Куре́ть. А с Куре́ти на остров Ольхо́н. Он уехал, там и умер. У него дочь Капитолина Николаевна сейчас директором музея на острове. Он музей-то этот и создал (177 (24). Записано в 1997 г. Афанасьевой-Медведевой Г. В. от Алексея Михайловича Вокина (1924 г. р.), проживающего в с. Куртун Ольхонского района Иркутской области).

 

Рассказ о любимом учителе

 

Вот у нас учитель был Григорий Михайлович Наумов, здесь учил нас. Я училася у него у четвёртом классе. Ой, какой он был хороший, ла́ский был!

[– Ла́ский был? – Собир.].

Но.

[– Ласковый, скажи… – Слуш.].

Но. Мы сколько у него поняли и пе́реняли. Нас всё интересовала природа: «Это почему? Да это как? Да это кто такой? Да отку́ль получилось?» Мы же любопытные, дети. Вот так. Мы ему один вопрос, другой вопрос…

А сидим на уроке, вот математика, решаем. Григорий Михайлович даже так:

– Отложьте свои задания, тетрадки в сторону.

Начинает объяснять. Один встаёт и говорит:

 – Ну, вот как это так, отту́дова дождь идёт? Как там вода, откуда она там взялась? И почему она льётся?

Ну, вот он объяснял (…).

[– Один учитель-то был? – Собир.].

Один. Четыре класса мы училися. Нас было тридцать два человека в классе.

[– В одном классе. – Слуш.].

В одном, в одном. Здесь парты стояли — четвёртые классы, здесь – третьи, здесь – второй класс, а здесь – первый класс.

[– И все в одной комнате. – Слуш.].

И все в одной, да. И один учитель. И этот учитель, он вышел… я тебе скажу как… с педучилища, со школы. Он только кончил педшколу. И он набирал школу, в Юхте́ не было школы. Здание было, открыть некому было. Он не побоялся. Он местный, родом с Ключе́й. И он… Меня в Новосёловой два года не взяли из-за глаз в школу. А он не побоялся, меня взял. Дак я сколько ему молила, ой-ой! Он смеётся, но молодой же, господи! А я как на Бога на него крестилась:

– Ты как отец мне, – говорила.

Уважали его. Ой, как уважали, ой!

[– Шляпу сыма́ли, идёт-то… – Слуш.].

Учитель идёт – надо поздороваться. И где мы там, чё, и ребятишки играют или кого ли — все по струнке встали! Оне никто нигде, все на месте. Вот так встречали учителя. Вечером поздно мы у огня сидим, учитель идёт — все поздоровались враз. Главно, все в один голос (152 (25). Записано в 2014 г. Афанасьевой-Медведевой Г. В. от Агафьи Тимофеевны Исаевой (1926 г. р.), проживающей в с. Юхта Казачинско-Ленского района Иркутской области).

Рассказы о детях, взятых на воспитание

 в чужую семью

 

ДЕТИ. *В ДЕТИ ВЗЯТЬ. Взять ребёнка на воспитание, усыновить или удочерить (обычно о супругах, не имеющими своих детей). Ср: *В ДЕТИ БРАТЬ.

[— А дети если не стояли, продавали в окно? — Собир.].

Да. Ну вот моего мужа украли, уташшила соседка.

[— А здесь продавались дети тунгусам? — Собир.].

Да. Отдавали. Но у нас не помню, тунгусам отдавали? А вот оне там бедно жили, Кустовы, оне вот отдавали в Тонтай сестру. И вот мы когда в колхозе жили… Варя, она у бурят воспитывалась. Она как русска. Ну, русска же она! А как разговор, вот всё это уж бурятско, видно, что она у бурят воспитывалася. Всё равно у ей, физиономия, всё бурятска. А вот маленькая. Родилась от матери-отца русска, отдали бурятам. Она хоть и это, а всё равно как бурятка была. А бела была же, русска.

[— А это отчего они?.. — Собир.].

Ну, отец с матерью лю́дно было. Человек девять было. Вот отдали.

[— А у тех бурят дети были? — Собир.].

А у тех не было. А потом, говорят, когда в дети возьмут, тогда опять рожать начинают. А потом, говорят, у неё как девки, пять человек, ли чё ли родилось. Ребятишек было потом. Ну, у нас чё? Брата Михаила отдали дяде Евдокиму. А потом у их дочь после этого родилась.

А потом вот опять, невестка-то наша. Брата-то на фронте убили. Она дочь отдала в Еланцы́ в дети. Она увезла. Она давай тосковать, давай об ей плакать, реветь:

— Что я сделала? Пошто я Аньку отдала?

Ну, не могла места себе найти. Бегала, чуть умом не помешалась. Потом хотела будто назавтра к ей ехать. Однако, дней десять она без неё промучилась, проревела. Хотела она завтра ехать. А они завтра сами привозят. И ребёнок с ума сходил. Ревел, ни день ни ночь покоя не было! Ревела, ревела, ревела! Ну, она месяцев шесть или семь ей было. Вот така была! Ну и оне назавтра её привезли. Она только хотела туды ехать, а оне её уж привезли.

[— Такая маленькая на отдачу? — Собир.].

Да, таку маленьку. А она отдала. У неё чё? Брата в армию взяли. У ней осталося: свой был ребёнок, потом она к троим детям пришла и троих родила. Ну-ка это, семь человек воспитай-ка! Старики по восемьдесят лет, а она одна работница была в войну. Вот и она саму младшую отдала, а потом отобрала. И вот всех воспитала, вырастила. Счас в Шелехово Кеша сын живёт, в Иркутске Володя живёт. В Ангарске Миша, в Усолье сын живёт. А дочери? Вот одна в посёлке, в Белореченске, Анька, значит, живёт (597 (13). Записано в 1998 г. Афанасьевой-Медведевой Г.В. от Елены Михайловны Карнапольцевой (1924 г.р.), проживающей в д. Косая Степь Ольхонского района Иркутской области).

 

ДЕ́ТИ. *В ДЕ́ТИ ПИХНУ́ТЬ. Неодобр. Отдать ребёнка на воспитание, на усыновление или удочерение в другую семью (обычно супругам, не имеющим своих детей).

Меня же тоже ведь в де́ти пихну́ли.

[— А почему? — Собир.].

Мама родила, мама Анна Павловна, Миринкова фамиль была. Она померла.

[— А сколько вам было лет? — Собир.].

А сколь? Шасти лет не было. Вот меня отдали к Чупиным. Дедушка Савелий былл Чупин и бабушка его. Вот оне меня подымали, я их и звала тятя, мама (…).

[— Варвара Савельевна, дак мама умерла, когда вам было шесть лет? — Собир.].

Нет, нет! Мать-то родна жила, мать-то доўго жила.

[— Жила долго после того, как вас в дети отдали? — Собир.].

Да (…).

[— А сколько детей было у матери? — Собир.].

Пятеро… А она отдала потому, что исть было нечего. Отобрали всё, раскулачили-то. Из избы-то выгнали, выгнали из избы-то (…). А меня-то увезли. До вы́гона ешшо (…).

[— А мама приезжала к вам потом, когда вы жили в детях? — Собир.].

Приезжали. Оне меня приезжали забирать, но я не пошла. Стала в коленки, помню, стала в коленки к матери етой:

— Не пойду.

И всё. Мне кажется, что оне неродные были. А чё она меня отдала? Зачем оне меня в де́ти пихну́ли? (…). Остальны-то осталися, однем столом питалися, а меня-то от стола оторвали, — лишний рот (…).

[— Дак они приехали через несколько лет к вам? — Собир.].

Да, да, да!

[— Дедушка Савелий и бабушка не отдали вас, Чупины? — Собир.].

Оне сказали:

— Попробуйте, — гыт, — возьмите, если она пойдёт.

Не пошла… Раз с шести лет, привыкла. Может, дедушка меня приворожил, не знаю, доча.

[— Ну, вы всю жизнь у них прожили? — Собир.].

Да. Похоронила всех [599 (13). Кобляково Братск. Ирк.

У нас здесь много детей отдава́ли в де́ти. Семьи же большие были. А у которых не было детей, отдавали. Меня тоже отдавали в Сахо́рову. Отдали меня, и я в тот же день в ночь домой пришла. Пришла в Сахо́рову (вот Сахо́рова, она восемь километров от Кобляко́во). Это я из Коблякόво в Сахо́рову шла, там меня покормили, узолочек мне связали. Я пришла и думаю: «Я как без баушки спать лягу?». Меня накормили, всё, там дядя родной, мамин брат. Ага. «Нет, — думаю, — я здесь даже ночавать не буду. Пойду домой». А её тётя Люба звали. Я говорю:

— Тёть Люба, у меня лошадь там, мне её надо вести.

Ну а потом, кода пошла (вот в платочке завязанный узялочек-то), она говорит:

— Так а чё же она с узялочком-то пришла? Наверно, её сюды отправили!

И вот я с Сахо́ровой и до Усть-Ви́хорева, от Кобляко́вой до Усть-Вих́орева двадцать пять километров, и тут восемь. Это я ноччу пришла домой. Пришла — они сидели за столом (а чё-то часов, может, восемь было вечера или десять), они ужнали сидели. Я зашла, вот так перевалилась и упала. Баушка подскочила, меня поймала и грит:

— Больше никому тебя не отдам. Умирать будем с голоду, но вместе.

[— …А почему отдали? — Собир.].

Ну а кому я? Отец ушёл, мами не было. Я с баушкой со старой-то жила. Оне меня отдали то, что меня бы выучили там, в люди бы вывели. А тут чё? Меня одевать некому, учить меня некому было. Девчонки все мои поехали учиться, а кто меня будет учить? Надо продукты, надо всё рамно одёжу, всё. Так я осталась.

[— …А сколько лет вам было, когда отдали-то? — Собир.].

Семь лет. Собрали:

— Чё, — мол, — я счас стара стала. Кого?! Работать не могу. Там хоть тебя выучат. Куда-нибудь пристроят тебя.

[— …Так она вас оттуда на лошади отправила одну? — Собир.].

Она меня оттуда с Усть-Ви́хорева-то на лошади с братом, а брат остался в Кобляко́во, а мне наказал:

— Ты, — гыт, — выйдешь, под леву руку будет Алексеева, она далёко (деревушка была Алексеева). Теперь, — грит, — иди ты так прямо, иди-иди по дорожке, будет Бусла́йка, ты там её пройдёшь. А втора уже будет Сахо́рова. И первый дом под леву руку, там дядя наш живёт.

И вот он меня отправил, я всё шла. Иду вот так, оглядываюсь везде, с этим узялочком. Но пришла, тётки дома нету. Потом я к соседям постукалася, я грю:

— Тётя Люба не знаете где?

И вот я хорошо помню, кто-то ей сказал, она бяжит, поймалась за меня:

— Ой, несчастная! Ой, несчастная! Как ты суды попала?

Ага. Потом давай меня кормить, всё. И думаю: «Я спать здесь не лягу». Мне к баушке. Я с баушкой только спала. Я к баушке скучала шибко.

[— …Значит, бабушка отправила вас на лошади до Кобляко́во? — Собир.].

(…) Туды я прошла и обратно обыдёнком. Вот сразу, пока светло-то было, я бежала, не боялась, а потом уже тёмно, я устала. Иду, то тайга, то остожья. Думаю: «Я к этому заро́ду прилягу и усну». Уже сил не было. «Нет, я проснусь и бояться буду. Ешшо подойду маленько, ешшо подойду маленько». И вот так я до дому дошла. Пришла домой, и баушка потом меня поймала и говорит:

— Никому больше тебя не отдам. Будем умирать, но вместе (440 (2). Записано в 1997 г.  Афанасьевой-Медведевой Г.В. от Доры Николаев­ны Погодаевой (1940 г.р.), проживающей в с. Усть-Вихорево Братского района Иркутской области).

 

БЕЗЫЗДЕ́ТНЫЙ, -ая, -ое. Бездетный. Ср.: БЕЗОДЕ́ТНЫЙ, БЕСПРИПЛО́ДНЫЙ.

Ссыльны шли, гнали их <…>. В кандалах, говорит, шли, на Ангару гнали через Червя́нку по царскому тракту. Дошли, гыт, до Не́вонки, и женшшина одна рябёнка оставила в деревне у нас. У ей на руках был ребёнок пелени́шный. Его в дети взяли, дядю Васю-то. Она уже идти не могла с им, Господи! Избита вся, вся в рему́шках. Но и попросили, тётка баушки моёй, тётка Мокрида, вот она попросила, взяла его в дети, она безызде́тная была. Но и вырастили, он Кулаков стал. Внуки-то его вон: Сашка и Колька. А дед их Василий Глафтифо́нович Кулаков, он из ссыльных в дети взятый. Его ссыльны отдали тётке Мокри́де, оне вынужденно отдали.

До Не́вонки доехали, оне, гыт, гнали их. У бедненьких каких-нидь всегда останавливались, и остановилися у баушки у моёй. Ну, сопровождали их, на Ангару их вели. Не то что в Червя́нку ли куда ли, на Ангару. Ну, вот она и в Не́вонке оставила этого рябёнка, по­просили у ей:

— Зачем он тебе? — грит. — Ты отдай нам, — он хыть спасётся, — гыт.

И всё, и она отдала. Оне безызде́тные были, у них детей не было. Тётка баушки моёй подыма́ла его, дядю Васю. Он стал Кулаковым <…>.

 Народ-то помогал ссыльным, чем могли, помогали. И в бане мыли, и лопоти́нку давали, последнюю, какая есть. И чинили имя́ обутки: обутки-то рвались, ить пешком шли с Россеи (10 (3). Записано в 1998 г. Афанасьевой-Медведевой Г.В. от Семена Ивановича Рукосуева (1920 г.р.), проживающего в c. Берёзово Чунского района Иркутской области).

У нас тятя отдал бра́тку в дети, дядю Федота, в Ярки́. У его осталась семья от матери большая, все были маленьки, и тятя жанился молодой, но и потом говорит:

— Не знаю, чё делать.

А приехал с Ярко́в один мужик, он безызде́тный был, он тятю знал и дедушка Евгра́фа знал, ну и говорит:

— Иннокентий, отдай мне Федотка.

А он маленькый был ешшо, дядя Федот. Ну, тятя говорит:

— Не знаю, чё делать.

Дядя Федот плачет, не хочет ехать. Но всё равно тятя отдал его: не в силах уже он, голод же <…>. А потом скоко дядя Федот его корил:

— Бра́тка, бра́тка, не мог ты меня оставить дома, отдал ты в чужие люди меня!

А вот как тятя плохой стал, болел уже, и всё ему дядя Федот снился. Вот бредит он, говорит:

— Вон Федот едет на белым коне к нам.

Бредил уже, всё про его говорел, жалел, видно, что оторвал от сердца (11 (3). Записано в 1992 г. Афанасьевой-Медведевой Г.В., Матюшиной М.А. от Фёклы Иннокентьевны Брюхановой (1921 г.р.), проживающей в c. Карабула Богучанского района Красноярского края).

Рассказы о сказочниках и о тех, кто любит детей

 

А́ГА, -и, ж. Антропоним. Женское имя Аглая.

Баушка А́га жила здесь же, в Куртуне́. Она одинока была, у нас су́тошничала. Дак она всё загадки зага́нывала. Я ешшо маленька была, всё просила:

— Баба А́га, загадай загадку!

И она вот зага́нывала. Дак я до сех их пор помлю:

Был я на ко́панцах,

Был я на то́панцах,

Был на кружа́ле,

А потом на пожаре.

Молод был,

Семью кормил,

Старый стал,

Пеленаться стал.

Вот отгадывайте.

[— ? — Собир.].

(…). Крынка (…). Был я на ко́панцах — это надо глину накопать. А потом на то́панцах — топтать её. Был на кружа́ле — кружили на гончарном круге. А потом в огонь ставили. На пожаре вот.

Молод был,

Семью кормил,

Старый стал,

Пеленаться стал.

Ну а раньше стакан расколется, на него обруч наденут — и в огонь. Отгадка-то, она проста — крынка, ну, горшок. А горшок, его удобно, у него зарубочки такие, его и пеленали. А вот всё в неё: кашу свари и суп свари — всё туда (152. Записано в 1984 г. Афанасьевой-Медведевой Г. В. от Марии Семеновны Вокиной (1918 г.р.), проживающей в с. Куртун Ольхонского района Иркутской области).

 

Рассказ об одиноком человеке по прозвищу Бережок

 

ПО БЕ́РЕГУ ХОДИ́ТЬ. Ходить с бечевой, проводить груженые лодки.

… А он по берегу ходил, Петька, он не Бережков. По берегу ходил — его прозвали Бережко́м. Сам Налунин. Он всё нам рассказывал. Бывало, сядет, печурки же, у печурки. Сам эти пыжи, патроны свои пыжами этими, мы пыжи крутим, все ребятишки крутим ему пыжи с бумаги, а он, значит, всё время сказки нам рассказывал. Как начинат рассказывать сказку, сначала-то, когда мы поменьше были, мы не понимали. Он, видимо, наверно, сам сочинял, начнёт сказку рассказывать, сначала про Илью Муромца, потом сплетёт с Добрыней Никитичем, потом ещё. И вот так и каждый вечер. И мы садимся опять к нему:

— Дяюшка Бережо́к, ну а дальше-то что было?

Он дальше, начинат дальше. И так вот кажный вечер. Или стихи начнёт:

Колокины Дуньки,

Курицы-кладуньки,

Свиньи умны

Забралися в гумны.

Пива наварили,

Борова женили.

Боров в кафтане,

Свинья в сарафане,

Утка в юбке,

Селезень в сапогах

На высоких каблуках.

Вот такие прибаутки как начнёт нам, мы покатываемся, хохочем. У него много было прибауток:

Барин заставил меня чай варить,

Долго думал, как же этот проклятый чай сварить.

Туда насыпал всё, и потом барин его долго за чуб таскал.

Потом думат: почему же чай-то не получился?

Да забыл посолить.

 

Всё (297 (3). Записано в 2002 г. Афанасьевой-Медведевой Г.В., Деменковой Г.С., Матюшиной М.А. от Анны Ивановны Сафоновой (1932 г.р.), проживающей в c. Карам Казачинско-Ленского района Иркутской области).

 

О доброй бабушке Мяки́шихе и детях – ушканьих головах

 

Но вот у нас была тётя Нюра Горбачёва, Мяки́шиха прозвище было. Она умерла счас, покойница. Вот она нас подкармливала. Она… с мужем жили они, он фронтовик у ней, пришёл, рука у него прострелена была. Но она… у них не было детей. И она к нам всё время льну́ла. А он лесничим работал. Чё у ней останется, она всё нам тащит. Молоко сепарировала, обрат тащит нам весь. Там солонина кака́ у ней весной… Если увидит, что у ей много, она всё нам прёт. Вот она нас подкармливала.

Люди раньше добрее были гораздо. Мы маленькие ведь, бежим, вот чуем:

• Ага, бабушка сёдня, наверное, Мяки́шиха ша́ньги стряпат. Побежим, Колька, к ей.

Прибежим к бабушке к этой Мяки́шихе, забегам в избу, встанем у порога. Она:

— Ох, мои ушка́ньи головы пришли.

А у нас-то волосы были белые – у маленьких-то. А ушка́н – это заяц по-нашему. Она гыт:

– Ох, мои ушка́ньи головы опеть пришли.

По ша́ньге нам даст. О-о-о, мы рады! Убежали… Все угощали как-то детей, любила (записано в 2004 г. Афанасьевой-Медведевой Г.В. от Анны Константиновны Рукосуевой (1943 г.р.), с. Карабула Богучанск. Красноярск. (ЛА).

 

Рассказ о сказочнике-буряте

 

У нас старик один, бра́тский же был.

 [— Бурят? — ​Собир.].

 Но. Вот он любил… вечерами сидит рассказыват. Ой, он много знал! И вот я запомлил. Говорит, налим тоже человеком был. Налим, говорит, человек был, поймали его, тоже заколдовали, налимом сделали. А он успел… да вот эти три кадушки сметаны было — ​вот это всё съел, оттого, говорят, ма́кса вкусная у налима. Вот он так рассказывал. Съел, говорит, сметану, оттого у него и ма́кса вкусная.

 Саламат же варили из ма́ксы. Вот это он сказал.

 [— Салама́т из налимьей печени? — ​Собир.].

 Салама́т вот, ну, из налимьей печени, вот стипятят и муку туда, как сметану варили, так же саламат, токо налимом припахивал (185 (27). Записано в 1999 г. Афанасьевой-Медведевой Г. В. от Евдокии Александровны Житовой (1932 г. р.), проживающей в д. Житово Качугского района Иркутской области).

 

[– А вы говорили, вот сказки, кто вам рассказывал сказки, там ходили? – Собир.]

А это вот у Ива́новских была баушка Пара́нья. И вот мы придём к ей. А нас лю́дно же было, ребятишки по́лом – вот моя́ ро́ща! А у них изба здоровая была, больша-большая изба была, печка железная. Мы насадим, а картошек на печку – топится же печка-то. Она сядет с нам. Старуха сляпая была, вот сляпая старуха. А какие она сказки нам рассказывала! Мы сидим до полночи, слушаем эти сказки. Картошки едим. Вечером:

— Куда опять?

– А пойдёмте к Ива́новским, баушке Пара́нье.

Она нам другу опять сказку расскажет. Вот так и ходили. Сказки… (9 (27). Записано в 2008 г. Афанасьевой-Медведевой Г. В. от Матрёны Максимовны Бронниковой (1932 г. р.), проживающей в с. Знаменка Нерчинского района Забайкальского края).

 

Разные истории о детях

 

Рассказ о ссоре деда с любимым внуком

 

[- Дед был из дедов! — Собир.].

Он любил меня, ох, страшно! Я всегда… как на коня на него сзади сяду, он всегда держит. Нигде меня не оставлял. Один раз, я на всю жизнь запомнил… Раньше же конфеты эти были лонпасе́йки, маленькие. Я помню, да они стоили-то там ерунду. Он колхозу делал грабли, я помню. Я пришёл и говорю:

— Деда, дай мне на лонпасе́йки, конфеты купить.

Он мне дал, я хорошо помню, пятнадцать копеек. Я купил. Фуражки, это, маленькая была фуражка на мне, мне высыпал Володько, это, звали продавца, полная фуражка этих лонпасе́ек. Ну а чё, мелкие, как горох. Ну и я (по одной там долго) горстью их – раз! — и быстро.

[- И съели всё? — Собир.].

Дак я не один, там ешшо товарищи у меня же есть. Ну и вот это, мы их прибрали. Я решил ешшо пожертвовать:

— Ну-ка, мол, дед, дай-ка ешшо.

Пришёл, он говорит:

— Дак ты куды их дел-то?

 – Ну, съели!

– Как ты съели?! Ты с ума сошёл что ли?!

Туды-сюды он на меня. Я говорю:

— Ну, съели, и всё.

Давай ещё – на него притужа́льником. Он не даёт. А у него борода пышная была такая, чёрная. Я его за бороду как сгрёб! Да хорошо так. Видать, ему больно, он рассердился и меня понужну́л граблями. Черенком этим так заехал мне. Но мне больно стало, я плакать стал. Он давай меня жалеть. И вот я пришёл, помню, на печку залез, уснул и рыдаю во сне-то. А он-то, говорит, лежит, мать рассказывала, и он говорит, рядом лежит с тобой и тоже, гыт, рыдает. Она говорит:

— Чё это у вас случилось? — мать-то моя, покойница.

— Да вот так и так, пришёл вот, дал на конфеты ему. Он ешшо пришёл попросил, и вот я не дал. Так и так получилось.

Она говорит:

— Вот, сатана, и не будешь ему давать! – говорит. — Ты его изва́дил, — говорит, — так вам обоим и надо, — говорит.

Но мать-то тоже не пожалела. Он говорит:

— Дак вот, видишь, старый дурак. Не надо было так делать.

А она говорит:

— Вот так и надо делать, чтобы он почашше, — гыт, — тебя к забору трепал. Ты бы лучше не давал ему, — говорит.

В общем, не поважа́л ему, короче говоря. Как они, старые люди, так выражались: не поважа́л бы вот. И всё, и не будет тогда, говорит, скандала. Вот это я помню, мы разодрались с ним за эти лонпасе́йки.

[- На притужа́льник его взя́ли. — Собир.].

  Но. Я хотел свой характер показать. И дед сдался. Потом помирились, как, всё нормально.

[- А сколько вам было лет? — Собир.].

Но мне, наверное, лет десять было, наверное, не больше.

[- Но тоже уже с характером был. Дедовский внук. — Собир.].

И было. Есть в кого.

[- Любил, видимо, вас. — Собир.].

Всё, повспоминаешь всё, дак так-то… (306 (26). Записано в 2014 г. Афанасьевой-Медведевой Г. В. от Ивана Григорьевича Харина (1932 г. р.), проживающего в пос. Артюгино Богучанского района Красноярского края).

 

 

Рассказ об утонувших цыплятах

 

Двенадцать лет мне было, на мне всё оставляли уже, всё хозяйство. У нас, помню, цыплятки были. Раньше же все мендеу́левские своих цыплят выводили. И утки были (…). А уткам таз был закопанный, чтоб они там бултыхались в воде. И цыпляточкам ставили тазик, чтоб оне пили. А я на них посмотрю: ой, никак не могут до водички-то дотянуться. Я взяла… Они отдельно в другом заго́не были. Я взяла чашку-то и закопала в землю, на уровне с землёй, и цыплята-то за день-то у меня там все скувырка́лись. Я когда пошла вечером-то кормить перед маминым приездом-то, они у меня там все плавают, в чашке-то в этой… большой. Они все утонули! Потому что они как туда найдут, на кромку-то, пить-то?.. А я-то хотела им сделать удобнее, потому что у них шеечка маленькая, они не дотягивались, когда чашка-то на земле стояла.

Ой… Вы бы слышали, как мама голо́сила. Ну, остаться без цыплят в семье. Что ты?! Там полная чашка этих жёлтеньких цыплят было. Но меня ноги спасали. Я поскакала по всёй Мендеу́левой! А она каку-то палку схватила, свинячью меша́лку – и за мной! А я в огород — и на улицу. А потом тётя Ира говорит:

– Так ты бы, – грит, – хоть бы поддала бы ей.

Она гыт:

– Ей поддашь… Я пока токо палку искала, она уже на берегу.

Вот так вот. И вот какая была хочу́ха: лучше – получается наоборот. И всё, и потом мама…Тётя Ира грит:

– Исаковна, да не плачь ты, не плачь. Соберём мы тебе цыплят.

И вот все соседи, кто сколько штучек принесли нам. Оно уже поздно было, осень, это, сено косят, август же – больше не сядут цыплят высиживать (92 (29). Записано в 2009 г. Афанасьевой-Медведевой Г. В. от Татьяны Павловны Карповой (1939 г. р.), проживающей в г. Киренск Киренского района Иркутской области).

 

Рассказ о мальчике по прозвищу Волчьи Объедки

 

Это в Шама́новой же было, волки заходили. Мальчишка катался на санках зимой. А дома-то же были, улицы повыше, чем река-то. Он называется взвоз, на лошадях поднимаются и спушшаются, воду возят и на лошадях, и на коромыслах, и так таскают.

И он катался по улице, этот мальчишка-то. А волк, видно, из-под горы с этого со льда выбежал. Пацан, может, он его или заметил он его, или не заметил ли, кричал ли не кричал, я не знаю. Он [волк. — Г. В. А.-М.] его сгрёб за шиворот. А он был, куфайка на ём. За куфайку — и быстро к себе на спину забросил этого мальчишка-то. И за реку убегать, чтоб в лес-то с улицы.

А на берегу пролубь, где воду-то берут. На льду такая кругла, там её чистят, всё. Там было народу много, же́нских. Оне увидали, что волк ташшит ребёнка-то, давай базла́ть — и на его с коромыслом. Вот он тогда бросил его и убежал на ту сторону (…).

И вот потом его стали звать Во́лчьи Объе́дки (212 (2). Записано в 1999 г. Афанасьевой-Медведевой Г.В. от Евдокии Кузьминичны Большешаповой (1924 г.р.), проживающей в с. Большеокинское Братского района Иркутской области).

Рассказ о девочке, которую за пение соседи награждали самодельными куклами

 

А я с малых лет песни-то пела. Голосок-то у меня, видать, был. И тут бы дядя Костя, тут в переулке жил, Максимя́чий. Прозвище Максимя́чий. Дядя Костя Максимя́чий. Вот он придёт ко мне, возьмёт меня за ручку и поведёт к себе:

— Пойдём, моя, тётя Пана тебе куколку сшила. Пойдём ко мне, — говорит, — пойдём ко мне за куколкой, пойдём.

Мама говорит:

— Чего ты её, куды повёл?

— Да, — говорит, — Пана ей куклу сшила. Хочу послушать, как она поёт.

Вот приведёт меня и говорит:

— Ну, давай, спой-ка. Каку песню знашь?

Я говорю:

— Да вот эту знаю.

Мама раньше пела «Казачка молоденька садилась на коня». Что за песня была, не знаю. А я-то не понимала, что «Казачка молоденька садилась…». И я пела «Собачья молоденька…». Вот я ему запою «Собачья молоденька садилась на коня…». И как скажу «Собачья молоденька садилась на коня», он падает, помню, валяется трупом… от хохота.

— Ну-ка, ешшо.

Я опеть ему ещё раз пропою эту «Собачью молоденку…». Вот он кататся, за живот берёт, уняться не может…

— Ну, на куклу! Заработала.

Я с этой куклой, помню, домой. Там ручки пришиты, это, ватой. Так свернут тряпкой — беленький, тут нарисуют глазки, тут куде́ли. Из куде́ли, из конопля́ пришьют волосы как вроде и косы заплетут с этой куде́ли, там и тряпочки навяжут, бантики. Ох, мне кукла красива казалась! С этой куклой я иду домой. Мама скажет:

— О-о-о, заработала опять куклу. Притащила.

Он приведёт меня… сам.

— Ой, — говорит, — я не могу, от смеха умираю над её песнями, — говорит.

Ой, я помню, а… а голосок же тоненький был:

— Собачья молоденька, — как спою ему, — садилась на коня…

Да ещё так, видать, протяну, как мама пела, он падат! На полу валятся, помню:

— О, спасите-сохраните!

Хохочет, бывало. Чёрный такой был дядя Костя Максимя́чий. Потом в Богуча́нах он жил, я взросла была, в гости к ему заходила, он всё вспоминал:

— Но, — говорит, — уморя́ла ты меня своей песней.

Ага, приду к ему уже взросла, бывало, он меня всегда рыбой угощал. Там, в Ангаре, рыбы много. Он добыва́л:

— Будешь ельцов солёных?

— Ой, буду!

Я любила их. Чаем напоит, ельцами накормит меня солёными — ешшо в Богуча́нах.

— Ой, — гыт, — «Собачью молоденьку» мне всю дорогу пела, — гыт, — ой, я умирал, — гыт, — со смеху.

А я говорю:

— А я помню. Ты, — говорю, — ты катался, — говорю, — по полу.

Ой… А я чё была? Годика, наверно, пять было. Пятый годик, наверно, был (205 (27). Записано в 2000 г. Афанасьевой-Медведевой Г. В. от Людмилы Фёдоровны Безруких (1925 г. р.), проживающей в с. Ярки Богучанского района Красноярского края).

СКАЧАТЬ ЭТИ РАССКАЗЫ (в формате .pdf)