Главная » Статьи » Электронные издания » "Русь сибирская"

«Та самая Мария Ивановна»

Это распространенное русское имя стало в советское время нарицательным для учительниц младших классов. Одна из таких учительниц по сю пору живет в селе Шаманка Шелеховского района.

 

Усадьбу семьи Мельченко находят не по названию улицы и не по номеру дома, а по…поленнице. Она сложена так аккуратно и самобытно, что залюбуешься.

- Туристы часто спрашивают: «Можно сфотографироваться с вашей поленницей?» - смеется хозяин Валерий Павлович. – Да фотографируйтесь на здоровье! Только что в ней особенного?

Ничего особенного, конечно, не находит он и в собственном дворе. Просто снег убран и уложен в сугроб с такими ровными краями, что, кажется, делали его под линеечку. И в доме с пылающей жарко печкой совсем ничего особенного - только чистота и свежесть. А в комнатке направо у входа старушка – тоже чистенькая, светленькая, в юбочку и блузочку одетая. Сидит на кровати со взбитыми подушками, друг на дружку уложенными, газету ЗОЖ читает. Это и есть Мария Ивановна, врожденная Иванова, по мужу Мельченко. Никто из обитателей дома меня не ждал и нисколько не готовился. Порядок и чистота – это естественное состояние окружающей среды и самой души русского человека, сохранившего генную память. Это в дальнейшем будет видно из рассказа нашей героини. А сейчас знакомимся, Уточняю возраст. Оказывается, Марии Ивановне 92 года от роду…

- Много? – спрашиваю.

- Не знаю, - простодушно отвечает она, и, посмотрев куда-то вверх - в сторону, через несколько секунд хохочет:

- Я один раз (ну это раньше еще, когда магазин на машине к нам приезжал) в очереди стояла. Некоторые говорят: «Вы проходите вперед без очереди». А я отвечаю: «Нет. Я постою. На людей посмотрю, себя покажу, да пообщаюсь». «Ну, молодец, – говорят, - сколько вам лет?». Я говорю восемьдесят (мне тогда так и было). А девчонки у нас тут шутницы, смеются: «Ну ты, Марья Ивановна и нахватала». Смешно им, что я столько годов «нахватала». Это тогда еще. А я всё хватаю и хватаю… Глаз только плохо стал видеть. А ухо давно, с молодости еще, после болезни и операции, не слышит. А только кажется, что детство вчера было: так всё хорошо помню, и как будто вижу перед собой.

Мария Ивановна снова уходит в себя, наклонив голову, будто высматривая что-то написанное на собственных руках. Потом начинает рассказ о давнем, дорогом, сокровенном.

- Мы на Алтае жили, в деревне Буланиха. Она большая деревня была, больше Шаманки, в ней три колхоза было. Нашу улицу все называли Хохловская, или Хохловка, потому что вроде как хохлы на ней по переселению жили. Но вообще, моя прабабушка и Федосья, с родителями откуда-то из-под Воронежа приехала. Я ее помню, бабушку Федосью. Она хорошая была. Пробовала ее расспрашивать про Воронеж. Но она же маленькая совсем была, когда они уезжали. И только помнит, что ее на телегу сажали. Потому что ей идти трудно было. А взрослые шли…

В центре села церковь стояла Церковь была красивая, не знаю в каком году построенная, высокая, с куполами, золоченые кресты. Но всегда в Ильин день был престольный праздник. Мама нас с Ниной, сестренкой, раза два, наверное, сводила, я все рассматривала. Служилось там, много людей ходили. Идешь ночью смотришь, там огоньки, электричества же не было, сечи горели, лампадки. Бывало, мы с Ниной и еще одной подружкой в поле пойдем. А маме не говорим. Зайдем по дороге далеко-далеко, посмотреть, как огоньки (жарки) растут. Нашли березничек, смотрим – там жарочек, там, там... Так радовались имя! Ну, немножко нарвали. А даже не знали, что они же вянут. Пока шли назад, они завяли, ну, потом в воде отошли. А мама говорит: «Зачем так далеко ходили?». А я ей «Мама, так нам церковь видно было, мы не заблудимся». Утром, если обедня, такой красивый звон стоял. Мы с Ниной выйдем за вороты, наша улица дли-и-и-нная, смотрим, кто как одетый в церковь идёт. Ой, то платок красивый, то платте красивое, то ребенка несут в красивом одеялочке… И вот так мы любовались. До 37-го года она (церковь) служила, а потом закрыли ее, в клуб превратили.

Снова и снова мысленно бежит она с девчонками по Хохловке, к центру, где, кроме церкви, еще много всяких строений: ШКМ – школа коммунистической молодежи, кооперация, магазин, киоски с любимыми, столь привлекательными, карандашами и красочками. Зимними вечерами так хорошо было рисовать домик и солнышко, собачку с закрученным хвостиком на дорожке, петь про страну родную, которая так широка, про дивизию, которая шла и шла по долинам и по взгорьям, вперед и вперед… Зато летом вся жизнь проходила на улице.

- Хорошо у нас было: лето теплое, солнечное, дождик даже если пройдет, то после дождя так хорошо было! В ограде мы всегда метлой подметали, так чисто было, ни стеколочка, ни палочки, ни соринки, травушка-муравушка, босиком можно бегать…Двор большой. Так-то мы носили вязаные носки, они колючие, а когда нам купять чулочки в резиночку, да ботиночки, да со скрипом, да платочки с каемочкой, и цветочки на них, да мы их повяжем, да фартуки наденем на платьица, да пойдем – радость такая, так хорошо! Мяч нам купят – одна сторона красная, друга – синяя. До чего мы рады были! На качели качаемся, частушки поем:

Мама веники вязала.

Я черемуху рвала.

Перепелка песню спела,

Я ничё не поняла…

 

Такова уж счастливая природа детства – оно запоминает преимущественно радостное, яркое. До ребятишек, которых к концу 30-х у Ивановых было уже четверо, конечно, не доходило, как трудно достается всё их молодым родителям. За «палочку» (трудодень) в колхозе давали 200 граммов муки. Хозяйство содержали минимальное – несколько овец, кур, корову – от которой надо было около 100 литров молока в месяц сдать государству. Это была как раз Манина обязанность – носить ежедневно по 3 литра на молоканку. Родственников в деревне практически не осталось – их раскулачили и выслали …в Сибирь, преимущественно в Горячие Ключи Иркутского района. И, как ни странно, обустроились там сосланные алтайцы лучше, чем оставшиеся земляки. Поэтому и позвали Ивановых к себе.

Сначала жили в Горячем (как обычно называли поселок», потом перебрались в Пивовариху, в совхоз. Конечно, тоже трудно было, но все ж таки, рабочие получали 600 граммов хлеба… Работящие, мастеровитые Иван с Капой надеялись на лучшее. Дети, которых стало уже шестеро, подрастали, планировали выучить старших в близком городе. Но грянула война. Главу семейства в 42-ом призвали в армию. И больше никто его не увидел.

- Они в Мальте стояли, сосед Даниленок тоже там был. И когда он вернулся с фронта, Даниленок этот, Гавриил, маминой сестры это муж, он так рассказал. Их отправляли на фронт, в первый состав наш отец попал, а он во второй. И когда к Сталинграду подъезжали, их поезд пошел в одну сторону, а наш в другую. И потом слышат – тот, первый, разбомбили. Вы понимаете? Наш отец попал под бомбежку. И никаких сведений, и пособия даже мы получать не могли, потому что документов о гибели нет. Потом, когда Саша (брат) стал выяснять, в военкомате да везде там, они нашли. И в Книге Памяти он записан: Иванов Иван Антонович, 1904 года рождения. Родился в Алтайском крае, селе Буланиха, призван оттуда то, тем-то…Потом детям пособие восстановили.

Самой Мане в 1941 году исполнилось 17 лет. Она окончила школу и хотела учиться дальше. Этого хотела и мама. Но попросила самую свою старшую, дочку остаться для помощи, ведь братики были совсем малышами. Осталась. Трудилась наравне со всеми – и в поле, и на ферме, и яму силосную копала… И все-таки, через пару лет, в самый разгар войны, в 1943 году она поступает в Иркутское педагогическое училище, где встретила и День Победы…

- Училище и общежитие вообще находились в Глазково. Но эти здания были сначала заняты под госпиталь, раненых там лечили. И мы жили на улице Баграда в Иркутске, в Водниковском клубе. Наша комната – первый курс, там человек 30 было, а у второкурсников - 20, а третьекурсников – еще меньше. Многие отсеивались, даже из Пивоварихи, некоторые не смогли учиться. А я осталась. Я хоть и скромная, но цели всегда добивалась… Ну, жили хорошо, хоть и бедно. Варили все на одной кухне… Но мы почему-то веселые были! С Тулуна из детдома на библиотекаря приехали учиться девчонки. И там была одна - Поля Тищенко. Она так хорошо пела украинские песни. Споет, а мы просим - еще, еще!

В 1944-ом уже наше здание в Глазково освободили. Мы и жили там, недалеко от обозрительного колеса. В парке, когда музыка играла, мы в нашей ограде танцевали. Там же, в Глазково, частный сектор был. Деревня, можно сказать, коров держали. И одна там Маруся Моисеева ходила к бабе Доре за молоком. Один раз утром рано она пошла, и там ей сказали, что Победа. Она прибежала, будит нас «Вставайте, девчонки, война кончилась. Победа, Победа!» Мы взяли багульник цветущий, пошли в училище, а там уже столы накрыты…Конечно, занятий никаких не было. Вечером по мосту мы – в Иркутск. Но столько народу! Все веселые такие, гармонь играет – пляшут, но некоторые и плачут. Вот у нашей Саши Маньковой за день перед победой брата убили. Как же ей не плакать? Ну, все равно праздник. Говорят: сегодня и кино-то бесплатно! Мы пробовали добраться до кинотеатра на Карла Маркса, но на улице большой столько людей, что не смогли мы даже туда протолкнуться…

С Победой пришла и самостоятельная жизнь молоденькой учительницы. Её направили в деревню Большая Елань под Иркутском. И это стало для девушки довольно суровым испытанием. Не потому что деревня (она ко всяким условиям привычная), не потому что голодно (опять же этим ее не удивишь). И ученики – дети как дети. А вот учитель-напарник, Тимонин, оказался пьяницей, и это сильно отравляло ей жизнь. Но все же положенный срок, два года, отработала. Потом в облоно предложили несколько вариантов, и она выбрала Шаманку, потому что там жило много горячинских. Выбрала, выходит, на всю жизнь. Здесь вышла замуж, родила, вырастила и воспитала троих собственных детей. А еще научила в своей малокомплектной начальной школе уму-разуму десятки чужих. Впрочем, чужие - это, конечно, не верное слово. Ведь в маленьком поселке на краю Шаманки, который официально назывался Куйтун, а в обиходе – Девятка, почти все чувствовали себя родственниками.

- Там домов-то штук 20, - вспоминает Валерий Павлович. – И несколько бараков многоквартирных. Очень много было литовцев, которых после войны выслали сюда, как предателей, или что. Но никто их так не воспринимал, жили дружно. Когда первый телевизор появился у Урбанисов, все к ним собирались смотреть. И вот что характерно: поселочек маленький, населения немного, но вся инфраструктура была: клуб, медпункт, конюшня, ну, школа, где матушка моя работала. О, она строгая была! Мы её слушались. И как-то интересно было. Всякие праздники проводили, и в школе, и в клубе, сами все там делали, рисовали, стихи учили, выступали. Вот она умела как-то это всё организовать…Интересно даже вспомнить, у нас в клубе, как в театре было. Занавес раздвигают, мы на сцене стоим, а там – полный зал народу. Все нам хлопают, мы выступаем. Она сама рисовала хорошо. Весь клуб разрисован: зайцам, лисицами, медведями…

Любовь к природе и ее прекрасное знание и понимание, привитые с детства, дали возможность на пенсии полностью предаться «второй профессии».

- Шаманка вся среди лесов, а на Девятке там вообще ягодники в шаговой доступности. Вот она, когда сезон подходит, прямо вся сама не своя. Если не подвезут ее на мотоцикле, она пешком в гору сама уходила, часто без компании, одна. И ни разу не заблудилась, и никакой зверь, никакой медведь на неё не напал. Вот как начинается с жимолости, потом черника, голубика, брусника… Всё она собирала. Принесет, и на следующий день – на рынок в Иркутск. Тут автобус сквозной ходил до рынка. Ой, она этой ягоды, наверное, вагон продала!

- Ну, уж ты, Валера, скажешь... – несколько даже обиженно отзывается Мария Ивановна. – Не так уж я ее много и продала…

Это в ней заговорило предубеждение советского интеллигента против «торгашества», когда даже тобой же добытое продавать считалось делом недостойным. Но мы убеждаем старую учительницу, что ничего зазорного в этом нет, и она с удовольствием вспоминает:

- У меня хорошо покупали. Одна там соседка спешила куда-то и попросила меня продать её ягоду. Я взяла, и продала: и её, и свою. Другая удивилась – как так, я и свою, и чужую продала? А я вижу – она стаканчик-то неполный накладывает. Вот у неё и берут плохо. А я всегда с горкой, да переберу её – она чистенькая, хорошая…

- Ой, она у меня, матушка, простая такая, - снова вмешивается сын. –

Вот всем, кто с города приезжал, рассказывала, где хорошие ягодники, где грибов можно набрать. Вообще, лесные люди так не делают. Я вот лично сам первому встречному такие сведения не даю, ведь приедет потом туча этих грибников-ягодников, всё обдерут. А она всем подряд всё выкладывала. И ночевали у нас все, кто ни попросится. Простая душа. Может, за это ей Бог и дает долголетие…

- Да, я думаю, что Бог мне всегда помогал, - соглашается Мария Ивановна. – Я счастливая: что у мамы я первая была, что детство у меня такое хорошее было. И когда операцию делали – не умерла. И дети у меня хорошие, и ученики…

Я оставляю домик, где живет счастливая Мария Ивановна с сыном и невесткой, и уношу в сердце солнечный лучик ее улыбки. Один из тех лучиков, которые вдруг освещают нашу жизнь в самые серые будни и самые черные дни.

 

Зоя Горенко.

Фото автора.

Мария Ивановна с собственным портретом в молодости.

 

 

Из архива семьи Мельченко.

 

 

Родители Марии Ивановны.

 

 

 

Частушки от Марии Ивановны, которые она запомнила в детстве, проживая в деревне Буланиха Бийского района Алтайского края.

 

На столе стоит стакан.

На стакане – таракан.

Если хочешь познакомиться –

Купи на сарафан.

 

На столе стоит стакан,

На стакане буквы.

Ко мне приехали сваты,

А я играю в куклы.

 

Я сегодня не обедала.

И чаю не пила.

От милого письмо читала

И тем довольная была.

 

Хорошо, хорошо

Перелазить низко.

Хорошо того любить,

кто в соседях близко.

 

Шурва. Шура Шурочка

Идет из переулочка.

Шура улыбается.

Платочком вытирается.

 

Шура мой. Шура мой

Шура маленький,

Как у Шуры на груди

Цветочек аленький.

 

Раньше семечки щелкали,

А теперь кожурочки.

Завлекательные глазки

У моего Шурочки.

 

У моего Васеньки

Три рубашки красненьки:

В одной ходит, в другой спит,

Третья в ящичке лежит.

 

Черну курочку кормила,

Черна курочка не ест.

Чернобровенький мальчишка,

Никогда не надоест.

 

На качелях я качалась.

Под качелями вода.

Бело плате намочила.

Дайте розово сюда.

 

У меня миленок есть.

Я не сказываю.

Вот он, вот он в рукаве –

Не показываю.

Текст статьи З.Горенко в интернет-журнале «Мои года» http://moi-goda.ru/sudbi-liudskie/ta-samaya-mariya-ivanovna

Категория: "Русь сибирская" | Добавил: sibfolk (23.04.2017)
Просмотров: 111 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: